Звуки Домбры

Всюду, куда бросался взгляд, расстилалась степь. Широкая, красивая, с синевой трав и мерными звуками редких птиц и прожорливых грызунов. Степь, без которой не могли жить кочевники. От аромата трав кружилась голова, от ее широты радовалась душа, от ее вида, залитого солнечным светом, жизнью наполнялось сердце.

Тимургерей тронул коня, и Орлик мягко переступая, двинулся навстречу отаре овец. Тяжелые думы охватили голову пастуха. Сколько себя помнил Тимургерей, он всегда был чабаном. Чабанами были его отец, и его дед, и прадед… Весь его род состоял из таких же, как он – безликих пастухов. И все бы ничего, да вот скота по определению у него не было, весь скот, который он пас был бая Жамана. Злостного, хитрого и беспощадного к любому. Не дай Аллах потеряется хоть одна паршивая овца, тут уже несдобровать. Били нещадно, плетьми, ногами, затаптывали лошадьми, да так, что потом приходилось неделями лежать в серой, невзрачной юрте и проклинать всех.

Этот день начался неудачно. С утра он был разбужен лаем собак и громкими выкриками.
- Эй, Тимургерей, шакал, – крикнул главный прихвостень бая Абзал, — чего спим? А ну выводи овец.
- Абзал, сынок, зачем так орешь. Пойди в юрту, испей кумыса.
- Какой я тебе сын? Умом тронулся старик? И твоего кумыса не буду пить. Быстро одевайся и выводи овец. Сменщик твой, такой же шакал издох вчера. Видать переел дармовщины, и живот не выдержал. – и громко заржав, Абзал пришпорил коня.

Пару дней назад, сменщик Тимургерея – Алтай получил от бая в награду за три года безропотной службы чабаном пару овец. Если их так можно было назвать: жалкие, с измученными телами. Гнойные глаза и перебитые копыта довершали весь вид этих овец. Но даже это вызвало недоумение у пастухов. Как же так? Отродясь не получали ничего, а тут. А после случилось ужасное. Ночью прискакали какие то люди, молча зашли в юрту, выволокли Алтая и также молча избили. Досталось и его жене и трехлетнему сыну. К утру Алтай от побоев умер. За что, так и осталось загадкой.
<br />
«Надоело. Хожу, пасу овец. А ради чего? Ради объедков с байского стола? Ради ударов плеткой и унижений? Не могу терпеть. Устал. Что-то надо делать. Умереть? Может это единственный выход. А что – жена старая, как-нибудь проживет, детей у меня нет, родителей похоронил. Взять аркан, закинуть на старый карагач петлю и…». Что-то промелькнувшее вдалеке, заставило Тимургерея остановить тяжелые мысли.

В его сторону двигался вороной жеребец. Казах стразу его узнал. Это был любимый конь жены бая. Статный, с ровной и красивой гривой. Вся узда была увешана серебряными монетами, которые дивно переливались на солнце. На коне, слегка наклонившись вперед, сидела жена бая – Алтынай. Давно уже старик заприметил эту красавицу. Невысокая, с изящными руками, с изумрудными глазами и вечно недовольным лицом, которое делало ее еще прекрасней…

Повинуясь какому то порыву, Тимургерей пустил своего коня вскачь. Расстояние сужалось и вот уже Орлик, слегка похрапывая, встал вровень со знаменитым конем Жамана.
- Приветствую вас ханым, — учтиво поклонившись, пастух сложил руки на груди.
Алтынай лишь отмахнулась. Оглянулась, о чем-то задумалась и спросила:
- Не видел ли тут слугу моего – Чингиза?
- Простите меня ханым, но не видел, с утра кто-то поскакал в сторону водопоя, но до него очень далеко. Не стоит его искать. Можете заблудиться.

Алтынай задумалась, что то прикинула в голове и резко соскочив с коня приказала:
- Слезай с коня.

Удивившись, слез и слегка замявшись, вплотную подошел. Лучше бы он этого не делал, аромат благоухающих масел, привезенных с Бухары баем, резко вскружили голову и заставили Тимургерея пошатнуться. Алтынай улыбнулась, опустилась на землю и похотливо раскрыла свои ноги, где сквозь складки материи виднелись слегка полноватые ляжки.
- Давай мой джигит, ублажи свою госпожу.

Что-то екнуло в груди у пастуха, как завороженный опустился на колени перед полусидящей Алтынай. С дрожью в руках дотронулся до оголенного колена, и медленно начал опускать ладонь ниже, туда, где маня своим ароматом находилось сокровище, недоступное простым смертным…

Опять что то перемкнуло в груди, и уже не отвечая за свои действия, Тимургерей начал торопливо расстегивать свой обветшалый чапан. Руки не слушались, предательски скользя по веревкам, которые обхватывали накидку. Сбросив наконец чапан, который всегда спасал его от холодного ветра, от частых дождей и ударов плети, ставший сейчас ненавистным, Тимургерей принялся за шаровары. Руки соскакивали, не давая ухватиться за узел переплетенных кожаных веревок. И в голове засела мысль — никогда больше не подвязывать шаровары на надежный, крепкий узел, который в детстве ему показал отец. Казалось еще миг и замасленные, лоснящиеся штаны спадут, наконец освободив напрягшийся, немного кривоватый орган, с утра томившийся в тесном, вонючем заточении своей темницы. Но узлы еще больше запутывались.

Стоная, Алтынай ласкала себя одной рукой за груди, вторую опустив себе между ног.
- Ну же джигит, быстрее, отведай запретный плод, — уже переходя на грубый крик, заменивший мелодичный голосок.

Еще судорожно пошарив пальцами на сыромятных веревках, Тимургерей вдруг неожиданно вспомнил утро, его неудачное начало и с тоской подумал о том, что нет наверное несчастнее человека на свете, чем он.

И вдруг осенила мысль! Нож!!! У него же есть нож, старый, с почерневшей рукояткой, передающийся из поколения в поколение в их семье! Как же он мог забыть о нем? Пошарил за пазухой и радостно исторгнул победный клич.
- Сейчас ханым, сейчас, — ловко перехватил веревку и полоснул ножом.

Шаровары спадали, еще путаясь, как бы нехотя прощаясь со старой дряблой задницей Тимургерея. Подумалось было, что теперь все будет по другому. Но тому, что должно было произойти и сделать пастуха самым счастливым на земле не суждено было произойти. Потому что вдалеке, едва слышно заржала лошадь, и Алтынай, до этого момента почти кончив, встрепенулась, вгляделась и резко вскочила. Так же быстро заправила одежду.
- Давай старый дурак, одевайся и скачи к своей отаре. Это Чингиз. Если Жаман узнает, оторвет голову. В первую очередь тебе.

Быстро вскочила на аргамака и хлестнув его плеткой, умчалась в широкий горизонт степи.
Минут десять Тимургерей смотрел на травинки, сквозь них. Затем опустил голову и беззвучно заплакал, размазывая мозолистой рукой слезы и сопли.

Вечер был тихим и благостно отдавался в душе соплеменником Тимургерея. Женщины заканчивали дойку кобылиц, заливая надоенные молоко в огромные бурдюки. Дети, гикая, шумно носились вслед за собаками. Почти над всеми юртами поднимался сизый дымок, медленно рассеиваясь над аулом. Аул дышал полной жизнью и вместе с ним, также шумно вдыхая чистый воздух, дышали аулчане.

Только наш герой, грубо загнав овец в загон, который находился рядом с его юртой, был мрачнее майской тучи. Снял седло с Орлика и, накинув ему путы, он направился к своей юрте. Резко откинул полог, и в углу, в глубине жилища заметил женщину, которая перебирала и чистила кошму. Вгляделся, увидел уже глубокие морщины своей 40-летней жены, которая выглядела старше от непосильной работы. Медленно прикрыл глаза, и представил на ее месте Алтынай, ее раскинутые ноги и благоухающий аромат. Почему-то подумал что и там, между ее ног наверно также сладко пахло. Похоть разгорелась с новой силой, и уже приняв решение, проговорил:
- Давай женушка, раздевайся. Излиться мне надо.

Удивленно подняв глаза, жена – Мадина, опешила. Уже года три они не спали вместе. Муж обычно устало приходил, молча ел и заваливался спать. А тут…
- Как излиться? Зачем? Что делать то?
- Дура. Раздевайся, ноги раздвигай, — грубо ответил Тимургерей и сам начал скидывать одежду.

Странно, теперь руки были послушными, движения уверенными и узлы легко поддавались. Припустил шаровары и, переступив их, направился к жене. Но она почему то не двигалась, и с жалостью в глазах проговорила:
- Мне нельзя.
- Что? Как нельзя? Я твой муж и хочу сейчас.
- Нельзя. У меня сейчас речной поток, сбавленный цветами мака, — сказала так, как когда-то учила мать. Отвернулась от вида стоящего колом члена мужа и густо покраснела. Сказала и закусила губу. Так как у самой между ног был настоящий пожар.
- Шайтан тебя забери. Впервые за три года захотел случки и тут твоя река. Тьфу ты шайтан. – Зло сплюнул. Подумал о чем то, с также стоящим членом и пару раз пнул жену.
- Дура. Старая дура. уууу карга. – скривил злое, почерневшее лицо. Подумал и пнул еще пару раз.
Молча одел шаровары, и вышел из юрты. Где-то вдалеке ухнула сова, заржали байские лошади. Вспомнил о чем то и решившись пошел к загону…

На аул уже опустилась мгла, прохладный ветерок убаюкивал жителей становища, пару раз залаяли собаки. В деревянном загоне, опутанный ветками саксаула жалко блеяла овца. Сзади нее, крепко ухватив за мягкую, густую шерсть, сладко зажмурившись, двигался Тимургерей. Мысли его текли равномерно, дыхание было слегка прерывистым и тело привычно двигалось в такт блеянию овцы, в глазах которой читалось покорность своей бараньей судьбе.

А где-то вдалеке, скрипуче доносились звуки волшебной домбры.

MassaGet

Оцените запись

Поделитесь записью:

Добавить комментарий